Свидетель века: Иван Мартынушкин о главных событиях минувшего столетия

20 августа 1945 года считается днем рождения отечественной атомной отрасли. Ветеран Великой Отечественной войны, старейший выпускник МИФИ Иван Мартынушкин был участником важнейших событий XX века: индустриализации, создания атомной промышленности, перестройки. Пиджак Ивана Степановича Мартынушкина увешан наградами. Первым делом обращаешь внимание на боевые — ордена Красного Знамени и Красной Звезды, Отечественной войны I и II степеней. Вернувшись с войны, Иван Мартынушкин окончил МИФИ и принимал участие в создании ядерного щита страны. Да и сейчас, в свои неполные 103 года, ветеран не сидит без дела: занимается общественной работой. Вместе с ним, свидетелем целой эпохи, мы постарались его глазами взглянуть на ключевые события XX века. Публикуем интервью, которое Иван Степанович дал газете "Вечерняя Москва".

102-летний москвич Иван Степанович Мартынушкин, последний оставшийся в живых освободитель Освенцима, у себя дома — в квартире на Первомайской улице / Фото: Мария Халцова

Пиджак Ивана Степановича Мартынушкина увешан наградами. Первым делом обращаешь внимание на боевые — ордена Красного Знамени и Красной Звезды, Отечественной войны I и II степеней. Вернувшись с войны, Иван Мартынушкин окончил МИФИ и принимал участие в создании ядерного щита страны. Да и сейчас, в свои неполные 103 года, ветеран не сидит без дела: занимается общественной работой. Вместе с ним, свидетелем целой эпохи, мы постарались его глазами взглянуть на ключевые события XX века.

— Иван Степанович, вы рассказывали, что реальность, с которой вы столкнулись, освобождая Освенцим в числе первых советских воинов, была страшнее, чем на знаменитых кадрах, изображающих людей за колючей проволокой. Почему?

— Когда мы зашли на территорию лагеря, то встретили почерневших, исхудавших, измученных людей, одетых в грязную тюремную робу. Они напоминали почерневшие скелеты. Еще по мере приближения к лагерю мы чувствовали запах гари, как потом оказалось, это был запах сожженных тел. Сначала узники смотрели на нас настороженно, даже с испугом, кто-то плакал, кто-то пытался улыбаться. Кто-то, как обезумевший, блуждал по территории лагеря. Вокруг нас образовалась группа людей, мы пытались поговорить с ними, но они не понимали русский. Помню, что они называли себя «хунгари», наверное, это были венгры. В бараках царила жуткая атмосфера. Заглянув в один из них, мы почувствовали удушливый запах, на двухъярусных нарах лежали обессиленные люди. Это были те, кто был не в состоянии подняться и выйти нам навстречу. Мы в лагере находились недолго, всего около получаса, у нас был приказ не задерживаться и идти на Одер. За нами шли медсанбат, кухня. Узников начали кормить, организовали госпиталь и стали оказывать первую медицинскую помощь. Документальные кадры радости от освобождения лагеря сделаны нашими кинематографистами уже после того, как в лагере поработали наши санитарные службы, поэтому и сами люди с фотографий у изгороди с проволокой выглядят несколько по-другому, не такими, какими увидели их мы.

— Кто-то из советских солдат оставался в Освенциме, когда вы пришли?

— Нет уже. С пленными советскими солдатами и офицерами в лагере расправлялись с особой жестокостью. Известно, что осенью 1941 года в лагерь попали более 15 тысяч наших солдат, а уже к февралю 1942 года в живых никого не осталось. На них испытывали газ «Циклон», предназначенный для массового уничтожения людей, поэтому они погибли за несколько месяцев.

— После войны вы еще год служили в Польше...

— Да, наш батальон нес какое-то время патрульную службу при советской комендатуре в большом промышленном городе Катовице, расположенном на юге Польши, в Верхней Силезии. В Польшу быстро возвращалась мирная жизнь, заработали кафе, ресторанчики с музыкальным сопровождением, гостиницы, всякие злачные места. Поляки — народ предприимчивый. У них была и есть большая склонность к коммерции, к торговле. Мы дежурили по ночам, следили за порядком. У нас было указание не вмешиваться во внутренние дела поляков. У меня до сих пор сохранился документ, дающий право задерживать только советских людей, когда-то угнанных в Германию. Поляки проверяли своих граждан. Мы помогали полякам в борьбе с бандитизмом, ловили жуликов, бандитов. Еще во время войны перед пересечением границы с Польшей вышли директивы Государственного комитета обороны о поведении наших советских воинов на территории Польши. Там было сказано, что поляки в этой войне являются нашими союзниками, поэтому нужно относиться к ним как к союзникам. Польские граждане очень пострадали, поэтому им нужно оказывать всяческую помощь. Ну, самое главное — это, конечно, продовольствие, строительство и восстановление железных дорог. Всем этим советские воины и занимались. Поляки начали заселение Верхней Силезии — огромного промышленного района*. В этом районе жили онемеченные поляки, они уже считались немцами, говорили по-немецки.

— Менталитет поляков отличался от менталитета советских людей?

— Конечно. Уинстон Черчилль писал, что «храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных!». Он пояснял, что всегда существовали две Польши, одна часть борется за правду, а другая пресмыкается в подлости. И мы это наблюдали. Были поляки, которые с нами дружбу устанавливали, а были и те, кто организовывал борьбу против нас, присоединялся к бандитским формированиям. Они нападали на наших солдат и офицеров, на воинские подразделения, комендатуры и поезда. Так что все эшелоны, шедшие в Россию через Польшу, всегда сопровождались нашими солдатами и офицерами с полным вооружением.

— А как поляки к советским солдатам относились в то время?

— Нас встречали как освободителей. Помню, когда мы освободили Краков и двинулись в сторону Освенцима, то по дороге остановились в пригороде. И выходит из подъезда поляк, идет прямо ко мне, подходит и говорит: «Пан офицер, у меня немцы забрали пианино. Но они его не увезли, оно находится там», — и он нам показал здание. — «Не могли бы ваши солдаты мне его перенести сюда?» Они запросто к нам подходили и как к своим обращались. Потом, когда мы уже дальше шли, солдаты спрашивают у меня: «Вот, товарищ старший лейтенант, а могли бы они немецкому обер-лейтенанту сказать: «Вы там забрали, принесите его обратно»?» Понятно, что не могли.

— Так почему, на ваш взгляд, сейчас поляки забыли про эту помощь?

— История отношений России и Польши лежит в глубоком прошлом, и «переобулись» поляки не несколько десятилетий назад. А нагнетание в отношениях между Польшей и Россией произошло у нас и в конце 1980-х годов. Начались перестройка, гласность и так далее. И у нас среди своих же граждан нашлось очень много тех, кто назвал советских солдат оккупантами. Первый мэр Москвы Гавриил Попов прямо писал, что Сталин повел наших солдат, чтобы захватить другие страны и внедрить советский строй на территории Польши и других государств. И ругал за то, что мы пошли туда. Это даже есть в книжках, которые, к великому сожалению, находятся в школьных библиотеках. Так начались и разговоры среди поляков о том, что один тоталитарный режим сменился другим тоталитарным режимом. Но обратите внимание: режим нацистской Германии забрал у поляка пианино, а советский режим — возвратил. При генерал-губернаторстве не было польского государства, а СССР вернул полякам государство, государственное устройство и язык.

— Вернувшись в Москву, вы начали работу в Специальном комитете, на котором замыкались все министерства. Он был создан из-за угрозы новой войны?

— В начале августа 1945 года США испытали атомные бомбы, сбросив их на японские города Хиросима и Нагасаки. Соединенные Штаты и их союзники разрабатывали планы ядерных ударов по городам нашей страны. На Западе всегда было желание ликвидировать Союз. Собственно, эта идея и сейчас претворяется в жизнь в сегодняшней войне. Поэтому Сталин принял решение о создании ПГУ при СНК СССР**, на которое возлагалось руководство по созданию атомной бомбы в кратчайшие сроки. Спецкомитет возглавлял Лаврентий Берия, начальником ПГУ был Борис Ванников, научным руководителем атомного проекта стал академик Игорь Курчатов. В 1949 году была испытана первая атомная бомба, а в 1953 году — первая водородная бомба. Эти события охладили агрессивный пыл бывших союзников.

— Личность Лаврентия Берии вызывает неоднозначную оценку что в обществе, что в исторической науке. Его называют и палачом, и антикризисным менеджером, без которого у нас не было бы атомной бомбы. Каким он сохранился в вашей памяти?

— Он, конечно, был талантливым менеджером. Этого не отнимешь. Сталин направлял его на трудные, значимые участки, где требовались умение, организаторские способности. Был ли он палачом — сказать трудно. Да, он был человеком суровым. Человеком, который мог грубо что-то сказать, обращаться жестоко со своими подчиненными. Мог и посадить. Но для реализации задач, стоявших перед страной в то время, был необходим именно такой управленец. Курчатов, научный руководитель советского атомного проекта, как-то сказал: «Если бы не он, Берия, бомбы не было». А тогда решать вопрос надо было оперативно, потому что наша разведка знала о планах американцев, готовивших атомное нападение на СССР. Сначала они планировали пять городов разбомбить. Потом, когда у них количество бомб возросло, — 20 городов. Поэтому нас это все подогревало, была строжайшая железная дисциплина по вопросу исполнения всех указаний — и организационных, и научных, и строительных, и привлечения к этим работам миллионов людей и научных институтов.

— Как вы восприняли XX съезд КПСС и заявление Никиты Хрущева о развенчании культа личности Сталина?

— Это было неожиданно! Тогда по партийным организациям проходила читка всех этих документов: кто как выступил, кто что сказал. Мы после работы собирались и зачитывали эти документы. Конечно, это было очень прискорбно. Кое-что из того, что объявили, мы знали — знали, например, о репрессиях. Я с детства помню, как приходил на урок и учительница начинала делать перекличку: Иванов, Петров, Сидоров и так далее. Потом останавливается на какой-нибудь Сидоровой — а в классе молчание. Педагог спрашивает: кто знает, почему она не пришла? И кто-то из девочек отвечает: «А сегодня ночью у нее забрали родителей» или «забрали папу». Так что мы это все знали и видели, относились с сочувствием, с сожалением. А съезд вызвал разочарование от того, что это вынесли в открытое поле, как говорят, вывернули все наизнанку перед миром. Мы уже были взрослые ребята, и у нас было такое чувство, что это не на пользу.

— Вы были куратором передвижных зарубежных выставок достижений в атомной области. А как советских инженеров принимали за границей?

— Принимали с большим интересом. На выставку приходили специалисты, которые с нашими специалистами общались, решали технические и научные вопросы. А многие шли на советских людей посмотреть: в наши лица всматривались, пытались нас понять. В Швеции пришла на выставку какая-то знатная дама. А у нас приборы выставлены: модели атомных станций, ледокола «Ленин», разных установок. Она посмотрела — все красиво: свет, подсветка. И спрашивает: кто же это все делал? Ей отвечают: «Советские инженеры». «А где же эти советские инженеры?» — удивляется она. А ей на нас показывают: «Да вот они». А она с огромным удивлением: «Так это же обыкновенные люди!» Бывали на выставках и белоэмигранты, живущие за границей. Они к тому времени уже постарели — это были такие интеллигентные уже бабушки и дедушки. Им так хотелось побольше узнать. Говорили: «Да, русские люди хорошие, коммунисты плохие». Ну, я отвечаю, что тоже коммунист. А они удивляются: «Не может быть». Я смеюсь: «А как, по-вашему, коммунисты выглядят?»

— Большой ли казалась разница между Западом и Востоком в то время?

— Мы видели витрины, где, в отличие от наших магазинов, было полно всяких товаров: в Польше, ГДР, Румынии, Чехословакии. Конечно, мы себе задавали вопрос: а почему у нас бедновато? Но потом поняли, что все это — красивая картинка. Товары, может, и есть, а деньги, чтобы купить их, есть не у всех. Я помню, по приезде в Венгрию пошли посмотреть богатые витрины. Тогда у них и появились американские товары, джинсы те же. А когда мы с местными жителями разговорились, они жаловались: «У нас образовался класс богатых. Они себе построили особняки, магазины открыли. Да, витрины хорошие, но денег у нас не прибавилось».

— Как вы восприняли перестройку: с надеждой или, наоборот, со страхом?

— Мы готовы были к перестройке, страна нуждалась в переменах, многие вещи нас уже не устраивали. Когда разговор шел о перестройке, то в нашем понимании надо было перестроить что-то выборочно, то, что у нас плохо. Например, дефицит надо ликвидировать. Но мы никак не думали, что будет разрушено все, что было нами создано: все заводы растащили! Писатель Юрий Бондарев, выступая на партконференции в 1988 году, сравнил перестройку с самолетом, который подняли в небо, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка. Его слова оказались пророческими. Не стало страны, не стало великой державы.

— Вы не раз участвовали в торжественных мероприятиях с президентом Владимиром Путиным. Какие впечатления у вас остались от встреч с главой государства?

— Двадцать лет тому назад, на 60-ю годовщину освобождения Освенцима, я летал с Владимиром Путиным на торжества в Польшу. С нами летела узница Освенцима, разведчица, которая пробыла в лагере два года. Она рассказывала нам о положении узников, очень трогательные и страшные эпизоды из ее жизни в Освенциме. А я рассказывал о том, как мы освобождали этот лагерь. Президент очень внимательно слушал. Слушать он умеет. Видимо, это у него профессиональное.

— А если бы вы сейчас встретились с президентом, то о чем бы хотели поговорить с ним?

— Я бы предложил установить 27 января — день освобождения Освенцима — памятным днем. В этот день можно было бы проводить уроки памяти и исторические беседы в школах. Вот у меня рядом с домом школа, ребята выходят на улицу, собираются группами. И я как-то спросил: «Ребята, что вы знаете об Освенциме?» Они стоят, молчат. Потом один юноша неуверенно говорит: «А это там, где НКВД поляков расстреливали». Обидно, что ребята наши не знают такие вещи.

— Что, на ваш взгляд, можно назвать самым главным событием XX века?

— Если говорить о мировом событии, то это Победа советского народа над фашизмом. Также, и не только для нашей страны, это социалистическая революция 1917 года, свершение которой привело к созданию великого государства — Советского Союза, при котором страна из аграрной превратилась в великую индустриальную державу. Ее экономика сумела выдержать военный натиск Гитлера, использовавшего не только немецкие экономические возможности, но и ресурсы всей Европы. Наследием этой великой страны мы пользуемся и сегодня.

Досье

Иван Степанович Мартынушкин родился 23 декабря 1923 года в селе Пощупово Рязанской области. В октябре 1941 года он вступил в ряды Красной армии. Служил в 1087-м полку 322-й стрелковой дивизии, командовал пулеметным взводом, а затем ротой. Участвовал в освобождении Украины, Польши и Чехословакии. 27 января 1945 года старший лейтенант Мартынушкин был одним из первых, кто вошел в освобожденный концлагерь Освенцим. 20 апреля 1945 года был ранен и встретил День Победы в госпитале на территории Польши. После войны Иван Мартынушкин экстерном окончил школу и Московский инженерно-физический институт. Работал в Первом главном управлении при Совете министров СССР, занимавшемся атомными проектами. С 1963 года трудился в Госстандарте, а с 1970 по 1988 год — в секретариате Совета экономической взаимопомощи.

* Верхняя Силезия была провинцией Пруссии. После Второй мировой войны большая часть Силезии была передана Польше в соответствии с решениями Ялтинской и Потсдамской конференций.

** Первое главное управление при Совете народных комиссаров СССР (с 15 марта 1946 года — Совет министров СССР) — орган власти при правительстве, на который были возложены вопросы обеспечения советского атомного проекта.

#Научныйполк