От дипломатии до нейросетей: как меняется профессия международника

Мир стремительно меняется: технологии становятся частью международной политики, информационный шум часто мешает отличить событие от его интерпретации, границы между гуманитарными и точными науками размываются. Каким должен быть специалист по международным отношениям в этих условиях? На этот и другие вопросы ответила новая героиня рубрики «Лица МИФИ» – заведующая кафедрой «Международные отношения» ИМО НИЯУ МИФИ, кандидат социологических наук Анастасия Понамарева.

– Анастасия, помните момент, когда поняли, что международные отношения – это именно та сфера, которой вам хочется заниматься?

– Честно говоря, никакого озарения из серии проснулась и решила «международные отношения – это мое» не было. А был папа, выпускник истфака МГУ, в совершенстве владевший испанским и португальским; были первые годы детства, проведенные в Мозамбике, где он работал переводчиком. Была любимая средняя школа № 110 имени Мигеля Эрнандеса с углубленным изучением испанского языка. Углубленным настолько, что на момент сдачи итоговых экзаменов мне сны на испанском снились… То есть довольно длительное количество времени я просто «варилась» в международной среде, никак это не осмысляя…

На социологический факультет МГУ поступала, мечтая о работе в рекламе и PR. Года через полтора обучения в МГУ романтизировать профессию маркетолога и пиарщика перестала, зато открыла для себя потрясающе увлекательные «социологию международных отношений» и «этносоциологию».

В период обучения в аспирантуре я начала работать в ПИР-Центре политических исследований России, сфера моих научных интересов включила в себя вопросы международной безопасности, ядерного нераспространения, атомной энергетики и контроля над вооружениями.

По прошествии нескольких лет после защиты диссертации поняла, что международник во мне почти вытеснил социолога. Этому в немалой степени способствовали почти 15 лет непрерывной работы на факультете мировой политики МГУ: сначала – в должности обычного старшего преподавателя, затем – в должности заместителя декана по научной работе.

– Что вас больше всего привлекало в международных отношениях — возможность изучать другие страны и культуры, разбираться в политических процессах, искать закономерности в поведении людей и обществ или что-то другое?

– Во-первых, мне нравится, что эта профессия не терпит застоя и почивания на лаврах. Картина мира постоянно меняется: «здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте». Во-вторых, меня привлекает возможность выявить роль скрытых социальных механизмов – групповых идентичностей, исторических травм, неформальных сетей зависимости – стоящих за принятием международными акторами тех или иных (подчас, кажущихся нерациональными) решений.    

– Какие качества, на ваш взгляд, особенно нужны человеку, который занимается международными отношениями? Что важнее — широкий кругозор, аналитическое мышление, умение работать с информацией, коммуникабельность?

– Попробую обобщить. Важны готовность и умение «увидеть лес за деревьями», то есть – систему за россыпью фактов и событий. Необходимо научиться понимать логику этой системы, ее динамику и определять свое место в ней.

– Вы работаете в МИФИ чуть больше года. Что за это время удивило вас в университете сильнее всего?

– Сам коллектив. Сообщество профессиональных, ярких, неравнодушных людей, объединенных каким-то общим «генетическим кодом» ответственности и служения чему-то большему, чем собственное «эго».  Здесь часто повторяют: «нас, МИФИстов, мало, но мы везде». Так оно и есть. И как часть этого сообщества, ты, действительно, везде ощущаешь поддержку «своих». Непривычное и очень ценное в наше турбулентное время ощущение.

Аллея Нобелевских лауреатов на территории до сих пор вызывает восхищение тем, как тонко, бережно и правильно это сделано. Звучащее над головой «аутентификация пройдена» при прикладывании электронного пропуска к вертушке все еще заставляет чувствовать себя героиней фантастического фильма. Что, в целом, вдохновляет.

– Чем студенты МИФИ отличаются от студентов других университетов?

– Работоспособностью, готовностью к любого рода научным «приключениям», инициативностью. Нашим ИМОшникам особенно непросто, поскольку в НИЯУ МИФИ реализуется уникальная программа подготовки в области международных отношений, где ребята одновременно (и на одинаково высоком уровне) должны освоить математику, физику, сложнейшие гуманитарные предметы, составляющие «ядро» подготовки классического международника, и еще пару иностранных языков. В таком сочетании есть глубокая логика: формируются навыки системного мышления, понимание того, что любые выводы должны строиться на знании «матчасти». Иностранный язык перестает быть барьером и становится инструментом работы. Большая ответственность и для преподавателей, и для студентов продолжать этот эксперимент по созданию международника нового формата, запущенный по прямой инициативе и под непосредственным идейным руководством Евгения Максимовича Примакова.

– Что, кроме знаний, вы хотели бы передать студентам?

– Если поймут ценность принципа «Говори не всё, что знаешь, но знай всё, что говоришь» – буду рада.

– Можно ли сегодня быть хорошим инженером или ученым, не понимая политического и социального контекста, в котором развиваются наука и технологии?

– Зависит от степени амбициозности. Хорошим исполнителем быть можно. Работа, предполагающая ответственность за принятие стратегических решений, безусловно, потребует знания контекста и умения в нем ориентироваться.

– Сегодня политическая повестка проникает практически во все сферы общественной жизни. Много говорится про изоляцию и технологический суверенитет. Как это влияет на науку?

– Некогда один из основателей социологии науки Роберт Мертон сформулировал четыре основополагающих «институциональных императива», составляющих ядро научного этоса. Это – универсализм, бескорыстность, организованный скептицизм и коллективизм. Последнее означает, что научное знание является результатом сотрудничества и «общим достоянием». Наука по сути своей диалогична, и любая попытка изоляции ее убивает. Но технологический суверенитет – это не синоним автаркии, а зрелая позиция в глобальной системе.  Это способность выбирать партнеров, а не быть объектом чужого выбора; участвовать в кооперации на равных; контролировать критические технологии, не отказываясь от преимуществ международного разделения труда. Таким образом, если изоляция ведет к стагнации, то технологический суверенитет меняет условия кооперации на в большей степени отвечающие национальным интересам страны.

– Становится ли человеку сложнее отличать реальное событие от его интерпретации в условиях все усиливающегося информационного шума? И какую роль здесь должны играть университет и образование?

– О любом событии мы обычно узнаем в чьей-то интерпретации. Даже «сырые данные» не нейтральны. Поэтому вопрос заключается не в том, есть ли интерпретация, а в том, чья это интерпретация, на чем она основана и какие интересы за ней стоят. Университет должен учить методу, а не только фактам. Студент, который знает, как проверяется источник, как строится выборка, как отличается корреляция от причинности, оказывается «метеочувствительным» к глупости и манипуляции. 

– Мир становится все более технологичным, но одновременно – все более сложным с точки зрения международных отношений. Как меняются требования к специалисту-международнику?

– Мир действительно становится сложнее, и это напрямую меняет ядро профессии международника. На смену «чистому» гуманитарию должен прийти специалист нового типа – «T-shaped professional», обладающий умением ориентироваться в широком круге мирополитических вопросов и глубокой экспертизой в конкретной технической или методологической области. Навыки работы с нейросетями становятся базовым компонентом подготовки; умение разложить проблему на составные части – критически важным условием профессиональной самореализации.

– Сегодня очень заметно, что уходит культура спора. Насколько важно для международника умение общаться, быть дипломатичным? Или сегодня больше в цене умение высказаться жестко и иронично, задеть оппонента?

– Очень цепляющий вопрос. Потому что я абсолютный адепт формулы Григория Померанца: «Стиль полемики важнее предмета полемики. Предметы меняются, а стиль создает цивилизацию».  К сожалению, сегодня мы видим катастрофическое снижение качества дискуссии даже на уровне первых лиц государств. Американский таблоид The Mirror US подсчитал: если в первый срок Трампа примерно 40% его речей содержали хотя бы одно вульгарное выражение, то во второй срок эта доля выросла до 93% – более чем вдвое. И Трамп в данном случае не уникален. Формируется среда ведения переговоров «на пониженной планке». Международник должен уметь работать в разных регистрах, но в споре с дураком важно не дать ему опустить себя до своего уровня, где тот победит за счет опыта. Столь же важно не уйти в другую крайность, в стремлении стать хорошим для всех. Пример нашего «Мистера Нет» Андрея Андреевича Громыко показывает, что вежливость в дипломатии – это категория не этическая, а тактическая. Она ценна ровно настолько, насколько помогает достичь результата.

– Ваш девиз?

– Последнее время все больше нравится – «Раньше выстрела не падай». Бодрит…

Интервью также опубликовано на портале «Голос СНГ».