Сотрудник МИФИ рассказал о детекторе ТРЕК и возможностях мюонографии
В экспериментальной физике так бывает: чтобы исследовать невидимые глазу частицы, приходится строить гигантские сооружения. С мюонами та же история: для изучения их потоков в НИЯУ МИФИ возвели детектор ТРЕК высотой в четыре этажа. Инженеры проложили сложную сеть коммуникаций, разработали собственную электронику и программное обеспечение для обработки данных. Доцент МИФИ Егор Задеба, один из создателей детектора, рассказывает, как фундаментальная наука ставит перед инженерами необычные задачи и почему решения, найденные в лаборатории, могут пригодиться далеко за ее пределами — в обслуживании атомных реакторов, исследовании египетских пирамид и поиске полезных ископаемых.

Почему космические частицы — это про земные технологии
Каждую секунду — неважно, работаю ли я дома за настольным компьютером, еду в метро или обедаю в нашей столовой в МИФИ — через мое тело проходит до сотни мюонов. И через ваше тоже, где бы вы ни находились. Человеческие органы чувств мюонов не замечают, но как инженер-физик я умею их обнаруживать — с помощью устройств, которые мы разрабатываем в нашем экспериментальном комплексе.
Мюоны рождаются буквально у нас над головами, хотя процесс этот непростой. Из космоса к Земле прилетают протоны и, сталкиваясь с атомными ядрами в верхних слоях атмосферы, порождают новые частицы, а те — следующие. Так возникает целая лавина, которая постепенно разрастается и охватывает огромную площадь. Физики называют это широким атмосферным ливнем (ШАЛ).
Наибольший интерес у исследователей в этом ливне вызывают мюоны — частицы, рождающиеся в цепочке распадов и отличающиеся от электронов большей массой и относительно коротким временем жизни. Не все частицы ливня достигают поверхности Земли, а мюоны не только достигают ее, но и способны проникать на сотни метров вглубь земной коры, попутно проходя сквозь различные объекты — здания, водоемы и толщи горных пород.
Для ученого наблюдение за ними — это шанс глубже понять законы природы, а для геолога или строителя — возможность провести анализ структуры огромных объектов, не нарушая их целостности.
Чем-то это напоминает рентген. Проходя через вещество, мюоны теряют энергию, и некоторые при этом отклоняются от первоначальной траектории, а другие останавливаются и распадаются в толще материала.
Закономерность такова: чем плотнее и толще преграда, тем меньше частиц способно ее преодолеть. А это значит, что по изменениям потока мюонов с помощью специальных детекторов можно выявить, например, пещеры в горном массиве или внутренние неоднородности в строительных конструкциях.
Так и работает мюонная томография — своего рода рентген для мегасооружений. Только здесь не нужен искусственный источник излучения: мюоны непрерывно поставляет сама природа.
Мюоны в деле: где уже сегодня применяется технология
Еще сравнительно недавно мюонная томография применялась преимущественно в научных экспериментах, но сегодня вышла за пределы лабораторий. Теперь это передовая технология, с помощью которой проводят археологические изыскания, геологоразведку или диагностику трубопроводов.
Метод уже помог исследователям египетских древностей обнаружить неизвестное ранее пространство в пирамиде Хеопса — полость длиной не менее 30 метров, о существовании которой ранее никто не подозревал. Ни разбирать древнюю кладку, ни бурить отверстия в камне для этого не потребовалось.
На японском острове Сацума-Иодзима с помощью мюонного томографа «просветили» вулкан. Ученым удалось «увидеть» внутри кратера область пониженной плотности, которая может быть связана с движением магматических газов. Такие наблюдения помогают изучать внутренние процессы вулкана и потенциально оценивать его активность.
Там же, в Японии, после техногенной аварии на АЭС «Фукусима» мюонный томограф использовали для обследования поврежденных реакторов, внутрь которых было опасно или невозможно добраться обычными способами.
Наши коллеги из МИФИ тоже работали с этой технологией — на Калининской АЭС. Томограф, созданный в нашей лаборатории и установленный снаружи энергоблока, позволил исследовать его внутреннюю структуру и обнаружить изменения, происходившие во время планового обслуживания.
Узнать больше о том, как происходит замена ядерного топлива в реакторе и каким образом российские инженеры продлевают жизнь иностранным АЭС.
Все эти примеры объединяет одна инженерная задача: мюоны нужно не просто зарегистрировать, но и определить их траектории. Для этого нужны чувствительные детекторы, специальная электроника и программное обеспечение.
Похожие задачи решают и в фундаментальной ядерной физике. В этом случае ученых интересует не то, что скрывается внутри горного массива или реактора, а мюоны сами по себе, например, их энергия. Мы изучаем не только одиночные частицы, но и их группы, рожденные в широких атмосферных ливнях.
Мюоны в таких группах могут пролетать на расстоянии всего нескольких миллиметров друг от друга. Чтобы различать их траектории и одновременно охватывать поток на ширине в десятки метров, нужен огромный, но при этом очень точный детектор. Один из таких приборов — ТРЕК площадью около 250 квадратных метров и высотой с четырехэтажный дом — мы с коллегами построили в НИЯУ МИФИ.

Почему науке одного детектора недостаточно
С помощью детектора ТРЕК мы пытаемся разобраться в одной из нерешенных проблем физики космических лучей — так называемой мюонной загадке.
Дело в том, что в широких атмосферных ливнях, порожденных космическими частицами сверхвысоких энергий, мюонов порой оказывается больше, чем предсказывают существующие физические модели. Почему расчеты расходятся с наблюдениями, пока не ясно. Чтобы разобраться в этом, ученым необходимо определить энергию мюонов, сопоставив два показателя: сколько частиц попало в детектор и сколько энергии они в нем оставили.
Для этого в МИФИ работает целый экспериментальный комплекс НЕВОД, объединяющий более десяти разных детекторов и установок. Один из главных приборов — это черенковский детектор — бассейн с дистиллированной водой объемом 2000 кубических метров. Между прочим, самый глубокий в Москве. Он заполнен оптическими модулями, которые регистрируют черенковское излучение, возникающее при прохождении заряженных частиц через воду. По количеству собранного на них света можно оценить энерговыделение частиц.
Другой детектор — ДЕКОР — определяет количество мюонов и их траектории, но для исследования особенно плотных групп его возможностей недостаточно. К тому же площади ДЕКОРа недостаточно, чтобы охватить всю поверхность черенковского детектора.
Поэтому мы и взялись за ТРЕК, который постепенно вырос в крупнейшую в мире установку в своем классе. Теперь, сопоставляя его измерения с данными черенковского детектора НЕВОД, мы можем исследовать связь между количеством мюонов и их энерговыделением с большей точностью.
Как мы строили ТРЕК: мои первые шаги
Когда в 2013 году мы взялись за ТРЕК, мне было 25 лет. Я уже занимался электроникой экспериментального комплекса НЕВОД и успел полюбить ту сторону физики, где результат зависит не только от расчетов, но и от того, сумеешь ли ты своими руками собрать и наладить прибор.
Началось всё с предложения коллег из Института физики высоких энергий в Протвино, где работает ускоритель У-70. После вывода из эксплуатации одного из устройств у них остались многопроволочные дрейфовые камеры — чувствительные детекторы для регистрации заряженных частиц. Нам предложили использовать их в исследованиях космических лучей. Идея дать научной аппаратуре вторую жизнь, причем в эксперименте совсем другого масштаба, меня тогда сильно заинтересовала.
С одной стороны, для нас, конечно, это была большая удача: сотни готовых камер уже в нашем распоряжении, не нужно тратить годы на их разработку. С другой — отдельные камеры еще не полноценный детектор. Нам предстояло объединить 264 такие камеры в четырехэтажную измерительную систему и добиться необходимой точности регистрации частиц. Как это сделать?
Инженерия ТРЕКа: пять задач без готовых решений
Ответ на этот вопрос пришлось поискать. Сложность состояла еще и в том, что все инженерные решения были связаны между собой. От расположения камер зависела прокладка газовых трубок и кабелей, от выбора электроники — схема сбора сигналов, а точность монтажа влияла на качество выходных данных. Поэтому каждый узел приходилось продумывать с оглядкой на всю систему.
Задача первая: компоновка. Собираем 264 камеры в одну измерительную систему
Главный практический вопрос, который перед нами возник на первом этапе: где разместить всё это оборудование? Каждая доставшаяся нам дрейфовая камера представляла собой металлический короб длиной 4 метра и шириной полметра. Из 264 таких элементов предстояло собрать две огромные вертикальные плоскости, расположенные одна за другой.
При этом сами камеры в них должны были располагаться по-разному: в одной плоскости четырехметровые короба устанавливались вертикально, в другой — горизонтально. Так детектор получает две проекции треков частиц, по которым можно восстановить их траектории в пространстве.
Места под такую конструкцию в существующем здании не нашлось, поэтому рядом со зданием черенковского водного детектора пришлось сооружать пристройку.
Но и в ней камеры нельзя было просто плотно сложить друг на друга, как кирпичи. К каждой требовалось подвести газ, высокое напряжение и сигнальные кабели, а также предусмотреть возможность ее обслуживания и замены без разборки соседних модулей.
Тут мы бы долго мучились без помощи опытных коллег из Протвино. По их совету камеры решили располагать под углом, внахлест, оставляя доступ к разъемам в торцах, а для крепления спроектировали многотонный металлический каркас. Получалась своего рода двойная решетчатая стена, в которой нужно было точно выставить каждую дрейфовую камеру, сохранив при этом доступ ко всем коммуникациям.
Для чего такая точность? А всё потому, что траекторию мюона мы восстанавливаем по координатам его прохождения через разные камеры. Нам необходимо знать, где находится каждый элемент детектора относительно остальных. А если при монтаже допустить перекосы, их потом придется учитывать программно — вводить поправки, усложнять обработку данных. Словом, проще и надежнее добиться точности еще на этапе сборки.
Одну из таких сборочных операций я особенно хорошо запомнил. Дело было в феврале, на улице стоял пятнадцатиградусный мороз, а внешней стены пристройки еще не существовало. Тогда мне пришлось забираться по высокой стремянке на высоту 15 метров к верхней части металлической опоры и держать там измерительную рейку. Коллеги снизу работали с лазерным нивелиром, а я проверял, попадает ли луч на нужную отметку. Когда, продрогший, наконец спустился, главный инженер посмотрел на результаты и попросил повторить измерение еще раз.
Помню, тогда подумал: насколько же реальная работа физика-экспериментатора отличается от привычного представления о научных исследованиях в пыльных лабораториях. Пыль, конечно, попадается, но совсем не лабораторная.
Задача вторая: газоснабжение. Обеспечиваем все 264 камеры рабочей газовой смесью
Чтобы зарегистрировать мюон, дрейфовой камере необходима специальная газовая смесь. Пролетая через нее, заряженная частица выбивает электроны из атомов газа, происходит ионизация. Под действием электрического поля свободные электроны движутся к тонким проволокам внутри камеры, создавая электрический импульс, и по времени их движения можно определить, в каком месте прошла частица.
Разумеется, любой газ для такой задачи не подойдет. В наших камерах используется смесь из 94 % аргона и 6 % углекислого газа. Этот состав подобран так, чтобы электроны двигались с нужной скоростью, а возникающие импульсы можно было надежно регистрировать.
При этом газ должен постоянно обновляться: попадание воздуха внутрь камеры меняет свойства смеси. Даже содержание кислорода на уровне 0,1 % делает камеру неработоспособной.
На небольшом лабораторном приборе организовать подачу газа относительно несложно. Но когда камер более двух сотен и в каждой нужно постоянно обновлять рабочую смесь, суммарный расход получается внушительным. Поэтому нам с командой пришлось осваивать совсем другие масштабы газоснабжения: например, установить криоцилиндр для хранения 500 литров жидкого аргона. Одной его заправки нам хватает примерно на два месяца.
Как сэкономить газ — вопрос всегда актуальный. Скажем, если подавать свежую смесь параллельно во все камеры, потребление будет слишком большим. Чтобы сократить его, мы организовали последовательную подачу: газ проходит через одну камеру, затем поступает в следующую. А чтобы точно регулировать его расход, разработали собственную цифровую систему управления, подобрали расходомеры и написали программы для контроля их работы.
Только за экономию газа пришлось расплачиваться более сложной разводкой трубопроводов. Теперь нужно было не просто подвести смесь к каждой камере, но и соединить их между собой, причем так, чтобы трубки не мешали обслуживать детектор. Мы постарались всё предусмотреть, но без промаха не обошлось.
Обнаружили его уже тогда, когда камеры стояли на своих местах. Часть соединений пришлось переделывать, а они, как назло, находились в узком промежутке между детектором и стеной здания. Как туда подобраться? Разбирать ради нескольких трубок часть конструкции очень не хотелось. И тут нас выручил коллега, который увлекается альпинизмом и имеет соответствующее удостоверение. Он сумел протиснуться за камеры и переподключить трубки прямо на месте.
Не знаю, чей пик инженерной карьеры был круче: мой на стремянке в пятнадцатиградусный мороз или его — в тесноте за детектором.

Задача третья: высоковольтное питание. Подводим к камерам до 14 тысяч вольт
Здесь мы столкнулись с задачей, к которой прежний опыт подготовил нас не вполне. Для работы дрейфовых камер требовалось напряжение от 12 до 14 тысяч вольт, причем рабочие номиналы у разных модулей немного различались. Прежде мы имели дело преимущественно с оборудованием, которому требовалось в десять раз меньшее напряжение.
Но главная неприятность обнаружилась с кабелями. Нам предстояло проложить высоковольтные линии по всей конструкции детектора, сохранив при этом возможность добраться до камер для обслуживания и ремонта. А часть старых кабелей, которые использовались еще на ускорительной установке в Протвино, уже потеряла свои свойства: в них возникали утечки тока.
Пришлось искать замену.
Нам помог московский завод «Спецкабель», который изготовил подходящий высоковольтный коаксиальный кабель специально для детектора ТРЕК. Тут вспоминается любопытная деталь: сотрудники завода не ограничились формальным выполнением заказа и нанесли на оболочку кабеля маркировку «МИФИ от Спецкабеля для новых открытий». Эта надпись повторялась через каждый метр. Вроде бы мелочь, но для инженера, которому довелось немало повозиться с подбором комплектующих, это был приятный сюрприз.
С высоковольтными линиями мы в итоге разобрались, но оставалась другая проблема: на камеры нужно было не только подавать питание, но и забирать с них сигналы. И вот здесь простым подбором кабеля обойтись уже не получилось — пришлось менять сам подход к сбору данных.
Задача четвертая: регистрация сигналов. Собираем данные с 1056 измерительных каналов
Для начала немного арифметики. В каждой дрейфовой камере четыре сигнальные проволоки. Умножаем на 264 — получаем 1056 измерительных каналов. По привычной схеме от каждого пришлось бы тянуть отдельный кабель к центральному блоку электроники. Для небольшого прибора это еще приемлемо, но в нашем случае такое решение превратило бы пространство за детектором в настоящий лес проводов.
Поэтому мы решили пойти другим путем: разместить измерительную электронику непосредственно возле камер, чтобы сигналы обрабатывались на месте, а дальше передавались в общий центр уже в цифровом виде, по обычному Ethernet. Такая распределенная архитектура позволяла существенно сократить количество длинных кабелей.
Но тут обнаружилась другая проблема: подходящую электронику для нее не так-то просто найти. Ведь нам необходимо не только зафиксировать прохождение частицы, но и измерить время появления каждого сигнала. Как раз по нему мы затем рассчитываем координату мюона. А поскольку частицы могут пролетать целыми группами, на один канал за короткое время поступает множество импульсов. Значит, прибор должен обрабатывать их достаточно быстро, не теряя информацию.
Сначала мы попробовали готовую итальянскую электронику CAEN. Оборудование дорогое, с прекрасной точностью измерения времени. Но выяснилось, что с нашим потоком сигналов оно не справляется. Получилась любопытная ситуация: по одному параметру прибор значительно превосходил наши требования, а по другому — не дотягивал до них. Подходящего готового решения на рынке мы так и не нашли. Пришлось разрабатывать собственный 32-канальный время-цифровой преобразователь — устройство, которое измеряет моменты появления электрических импульсов и представляет их в цифровом виде.
За основу взяли FPGA Altera Cyclone V, программируемую логическую микросхему. На ней реализовали регистрацию сигналов с шагом 5 наносекунд. Причем получившийся прибор можно дорабатывать под особенности нашего эксперимента, изменяя его цифровую логику.
Теперь первоначальную идею распределенной системы удалось воплотить в жизнь. Один считывающий модуль обслуживает до восьми дрейфовых камер, а собранные данные передает дальше по Ethernet. Вместо того чтобы вести сотни длинных сигнальных кабелей к одному шкафу, мы разместили электронику рядом с источниками сигналов и объединили ее в сеть.
Оставалась еще одна тонкость. ТРЕК работает не сам по себе: его измерения необходимо сопоставлять с событиями, которые фиксируют другие установки комплекса НЕВОД. Поэтому системы регистрации пришлось синхронизировать, чтобы сигналы с разных детекторов можно было отнести к одному и тому же атмосферному ливню. Для этого потребовалось согласовать данные, поступающие с огромного числа измерительных каналов.
Задача пятая: обработка данных. Отделяем настоящие траектории мюонов от ложных
Это, наверное, самый замысловатый этап всей нашей работы с ТРЕКом. Что получается: камеры исправно регистрируют сигналы, электроника передает данные на компьютер, а мы все еще не можем с уверенностью сказать, сколько мюонов пролетело через детектор. Более того, в результатах могут обнаружиться частицы, которых в действительности не было. Как так?
Дело в том, что дрейфовая камера не рисует на экране траекторию мюона. На выходе мы получаем набор электрических импульсов и время их появления на отдельных проволоках. По этим данным программа должна вычислить, где прошла частица, а затем соединить отдельные измерения в единую траекторию.
С одиночным мюоном задача относительно понятная, но когда их много и они пролетают почти одновременно, начинается настоящая головоломка: нужно разобраться, какие сигналы относятся к одной частице, а какие — к другой. И это еще не всё. Не каждому зарегистрированному импульсу соответствует отдельный мюон, потому что у дрейфовых камер есть особенность: вслед за основным сигналом иногда появляются дополнительные отклики — послеимпульсы. И если программа примет их за следы новых частиц, то восстановит траектории, которых в действительности не было.
Первоначально для поиска траекторий мы использовали обычные алгоритмы, которые выявляют согласованные по направлению следы частиц. Но с послеимпульсами они справлялись плохо. Поэтому стали применять машинное обучение.
Например, сверточная нейросеть анализирует данные небольшими фрагментами, отыскивая характерные сочетания сигналов — примерно так же, как подобные алгоритмы распознают отдельные детали на изображениях. В нашем случае ее можно обучить выявлять послеимпульсы, которые мешают восстановлению траекторий.
Для тренировки таких моделей мы используем в том числе результаты компьютерного моделирования прохождения частиц через камеры.
Также мы работаем с графовыми нейронными сетями. В них отдельные сигналы можно представить как точки, а возможные связи между ними — как ребра графа. Алгоритм анализирует эти связи и помогает определить, какие измерения относятся к одному треку. Так мы пытаемся разобраться в событиях, где привычных методов обработки уже недостаточно.
Возможности такого подхода мы проверяли на опытных установках. Например, на ПротоТРЕК — одном из наших прототипов — удалось восстанавливать события с плотностью до 15 частиц на квадратный метр. Много это или мало? Для исследования групп мюонов это существенный результат.
Мюонные технологии завтра: детектор размером со смартфон?
Все инженерные задачи, о которых я рассказал выше, мы решали ради вполне конкретной научной цели — разобраться в поведении космических частиц. И пока это исследование представляет интерес прежде всего для физиков. Но здесь есть любопытная особенность: далеко не всегда можно заранее предсказать, где еще пригодятся технологии, созданные для научных экспериментов. Иногда проходят десятилетия, прежде чем найденные решения начинают работать на совершенно другие задачи.
Вспомним про мюонную томографию, о которой мы говорили в начале статьи. Когда в 1930-х годах только открыли мюоны, об их прикладном использовании никто не мог и подумать. Но по мере изучения мюонов возникла идея: а что, если использовать их поток для «просвечивания» окружающего нас вещества?
Что же в итоге? В 1955 году британский физик Эрик Джордж предложил использовать космические мюоны для определения толщины горных пород над подземным тоннелем. Позднее советские геофизики исследовали возможности метода для определения плотности пород, а американец Луис Альварес впервые — уже тогда — попытался найти скрытые помещения внутри египетской пирамиды.
В то время эксперимент Альвареса не принес желаемого результата: неизвестных помещений в пирамиде Хефрена не обнаружили. Зато полвека спустя другие исследователи, как мы уже знаем, успешно прошли этот путь, вооруженные более совершенными детекторами. И это хороший пример того, как научная идея, развиваясь вместе с измерительной техникой, постепенно превращается в полезный инструмент.
Только нам, кажется, ждать следующего века необязательно: сейчас у мюонной томографии начинается новый этап развития, связанный в том числе с уменьшением размеров оборудования.
Мы и сами работаем над гораздо более компактными детекторами. В частности, экспериментируем с резистивными плоскими камерами — другим типом газовых детекторов, которые можно использовать для регистрации траекторий частиц.
Нас интересует возможность не только уменьшить прибор, но и упростить его конструкцию, чтобы такое оборудование было легче производить. Размером со смартфон оно вряд ли станет, но детектор, который помещается в чемодан, — вполне реальная перспектива.
Конечно, компактность не отменяет ограничений физики: мюонов не станет больше только потому, что мы уменьшили детектор. Иногда для получения достоверной картины все равно придется накапливать данные неделями. Но сам круг задач, за которые можно будет взяться, заметно расширится.
Мне кажется, в этом и состоит одна из самых интересных особенностей нашей профессии — инженеров-физиков. Фундаментальная наука постоянно ставит перед прикладными специалистами задачи, для которых еще нет готовых решений. А новые приборы и технологии, в свою очередь, позволяют ученым проводить эксперименты, которые прежде были невозможны.





